ЖАННА АСТЕР - ОФИЦИАЛЬНЫЙ САЙТ ПОЭЗИИ
ЖАННА АСТЕР - РУССКИЙ ПОЭТ И ФРАНЦУЗСКАЯ ПЕВИЦА.

«Падение в глубь небосвода»,

или Сансара* Жанны Астер

... Он опять

низвергается. Но как стенка - мяч,

как паденье грешника - снова в веру,

его выталкивает назад.

Его, который еще горяч!

В черт-те что. Все выше. В ионосферу.

И. Бродский

«Осенний крик ястреба» (1975)

Если следовать логике Мандельштама и рассматривать длинный стихотворный период как единое слово, то именно в виде семантических циклов, их движения, пересечения, нарастающей скорости восходящих спиралей представлялось бы возможным обозреть почти тридцатилетний стихотворный период Жанны Астер.

Подобный «динамический метод» единственно перспективен по причине соответствия органической природе этой поэзии: стихи Астер - органного звучания, полифонического, где каждый голос бесконечно свободен (отсюда сложнейшие метафорические фигуры) и одновременно кристаллически холоден, прозрачен, сжат тисками гармонии.

Метаморфозы, движение - вот наиболее общее свойство поэзии Астер, которое нарастает от мимолетного мотива до нескончаемо меняющегося в смертях и рождениях человеческого и поэтического бытия.

Поэт с редкой для русской поэзии - прусской - генеалогией, Жанна Астер многим в своем творчестве ей обязана. Сдержанность и философичность - основную тональность ранних стихов Астер (цикл «Присутствие света», 1976-1984) - можно назвать именно прусской. Образы моря (волны, всплески), дюн (песок) и маяка выступают здесь как смыслообразующие и являются тем «строительным камнем», из которого Астер-архитектор воздвигает готические соборы своих стихов (тоже прусские по происхождению) (напр., «и кудри плещут с белых плеч», «всплеск черепичных... плит», «небо... как свет... зрачков маяка», «у Времени песчинкой млечной»). Ее декларативная строка «Могила Канта. Ночь. Луна» - в контексте блоковской «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека» - выглядит как попытка само идентификации в русской поэзии. И эта самоидентификация (хотя хронологически очень ранняя) не может быть сочтена незрелой, ошибочной.

Кенигсбергские мотивы почти исчезнут из поэзии Астер уже во втором ее цикле «Крылья», однако сдержанность ее стихов позволит приобрести им новое качество - отчетливую классическую направленность, а философичность ранней лирики, на наш взгляд, станет судьбой ее поэзии: лучшие поэтические циклы Астер представляют в развитии философские идеи о человеческом бытии и о вечных сущностях, окружающих человека.

Если бегло просмотреть цикл «Присутствие света» на фоне более поздних стихов, то, пожалуй, лишь одно никогда уже не вернется в ее поэзию столь явно: это цветовая гамма раннего цикла: янтарь и его блики, цвет солнца, огня и песка. Может, это и есть наиболее осязаемое, подлинное, невозвратное ощущение Пруссии, - такое острое, каким оно бывает только в юности:

От пустоты уста немеют,

Лачужный зов стучит в висок.

Сквозь пальцы льющийся песок

Под солнцем выпитым желтеет.

И сыплет сам себя опять

В сосуд заката огневого,

А завтра будет снова, снова

Он навсегда себя терять.

(«Дева и море»)

Есть ощущение, что цикл «Крылья» (1984-1991) - возможно, самый масштабный и самый сложный по своей драматургии - в творчестве Астер сложился невольно. Драма «Крыльев» - это драма не столько лирической героини цикла: многоликая в этих стихах, она то «уплотняется», то «истончается», она бесконечно движется, меняется и временами уходит с авансцены.

Главная, самая страстная коллизия «Крыльев» - это коллизия Души поэта: композиционная и эмоциональная кульминация цикла. Коллизия эта олицетворяет путь Души поэта к обретению крыльев (которые следует понимать как метафору творческой свободы и творческих возможностей).

Упомянутое ощущение непреднамеренности «Крыльев» возникает оттого, что вырастает цикл из любовной лирики.

Развязка любовной драмы, переживаемая героиней как смертельная (а в зеркале последующих драматических коллизий Души ее молено назвать «малой смертью»), неожиданно привносит мотивы обновления, столкновения с иными истинами и начала этапа их постижения:

И по сердцу сладко и зловеще

Полоснет догадка Абсолюта.

(«Над морским изрезанным предплечьем...»)

На смертное сердце нацелится суть,

Чтоб вывести душу к бессмертию мига.

(«Вот снова мгновение...»)

В стихотворении «Черная чайка» (с эпиграфом из известного романа Ричарда Баха) для героини открывается новое пространство, которое еще связано, очевидно, с какими-то приметами прежней жизни, однако поэтический «разбег» уже неузнаваем. Новое пространство начинает воплощать себя в новых образах (чайка /крылья), новой цветовой гамме (черно-белой), которая поначалу ассоциируется с черно-белыми клавишами рояля, уникальной гармонией клавиатуры, однако далее воспринимается как идеал поэтической гармонии - и даже гармонии мироздания («черно-белый аккорд» - черно-белая чайка - «черно-белая пыль глубин небосвода»).

Впрочем, ощущение творческого полета и радость гармонии сиюминутны на неровном, трудном пути Души поэта: неизменно падающей, тонущей, тянущей вниз («Душа, что корабль, обнаруживший течь...»). Душа - в «Крыльях» - это нескончаемый поединок: здесь звучат какие-то странные диалоги («Голос тени», «Призраку»), здесь вечный поиск противника: ибо кто может быть душе противником?

Один русский футурист рассказал о душе - «Обиде - Деве, раскаленной / От гнева, но не покоренной».

Множество безжалостных, глубоких шрамов и - одновременно - сила, чтобы каждый раз взмывать: так читается метафизика души в интерпретации Жанны Астер. В какой-то момент тональность цикла меняется: на смену страстности приходит отстраненность, бушующий мир бед и горестей остается в прошлом («допоэтовом»?) существовании, героиня видит их как бы сквозь призму. И здесь возникает запоминающаяся метафора: «под покрывалом на лице» («Под покрывалом»): как некая грань, отделяющая героиню от здешнего мира**.

Вообще, героиня Астер теперь уже не столько земная женщина с ее заботами и радостями, сколько загадочная фея, зачарованная лунным светом и бродящая среди звезд. Ей - как сказочной фее - подчинены стихии, ей ведомы вечные сущности, она замкнута в их круг... Следует понимать: этот мир - и есть обитель Поэта. Ее жизнь здесь - напряженный поиск ответов на «бытийные» вопросы и нанизывание отрывочных воспоминаний о своем земном («женском») существовании на блестящую, струящуюся нить Поэзии:

Мне часто снится странный вкус

То снега, то костра...

(«На небе вмятины медуз...»)

И если встать на край обрыва,

Глаза закрыв, принять полет,

В момент земного перерыва

Какая тайна снизойдет?

(«Сиренью дикою откосы...»)

Однако динамика «Крыльев» этим не исчерпывается: начиная со стихотворения «Памяти Гумилева» и посвящения О.Мандельштаму («Когда пронижет звук орех каштана...»), в поэзию Астер входит новая интонация, и поэт оказывается в совершенно иных отношениях с действительностью. Речь идет о новом рождении поэта: от обретения поэтической стихии и преодоления земного существования - через познание иных миров и сущностей - происходит возврат в новую жизнь, иное рождение: можно сказать, новый круг сансары.

Логика этого движения приводит к мысли о том, что существование в поэтической ипостаси, открытие неких истин через поэзию - это не что иное, как смерть: мотив, который часто и настойчиво звучит во второй части «Крыльев», как несомненно пережитой лирической героиней опыт:

О, мои небеса! Я была после смерти жива,

Как бывают живыми равнины, созвездия, скверы.

(«Может, чудо и вздор...»)

Как осмысление круговорота сансары и своего нового рождения в земную жизнь можно интерпретировать и

следующие строки:

В этой жизни мгновенной извечен один парадокс:

Ничего не кончается, только что кончась навеки.

(«Может, чудо и вздор... »)

Буддийское понятие сансары кажется наиболее приемлемым для иллюстрации концепции человеческого и поэтического бытия, выявляющейся в «Крыльях», поскольку оно равноудалено и от христианских представлений, не заявленных четко в этом цикле, и от некоего стихийного, с налетом язычества, религиозного чувства поэта, звучащего в стихах второй части цикла:

«Летящий храм расцвел в душе больной... »,

«Летя - молчит мой недоступный Храм [...]

В нем Аполлон себя погубит сам».

Черно-белой гамме автор не изменяет, пройдя через все тернии поэтического пути в «Крыльях»: в заключительных стихах цикла («Когда пронижет звук орех каштана... ») это окажутся белый волк и черная синица: образы, отражающие новую точку зрения поэта, новое вглядывание в мир, детали которого оказываются вновь родными до боли:

Что ищу, прислонившись к древесной коре,

Почему мои руки запомнили шрам?

Как в оправе рубин - красный лист в серебре.

Как скольжение лун в перекрестии рам.

В тонком шелесте лип - паровозный гудок.

Он пронзает вторичностью жажду пути...

(разрядка наша. - Е. К.)

(«Старый дом, уходящий корнями в песок... »)

Заявленная в «Крыльях» ориентация на Гумилева и Мандельштама подтверждается следующими циклами Астер, объединенными в разделе «Антика» (1991-2000). Безусловно, это циклы в русле акмеистической традиции (разумеется, если понимать акмеизм в данном случае не как культурно-историческое явление, а исключительно как культурный ориентир). К акмеистической традиции можно отнести и творческую потребность поэта в «культурных призмах», и особую метафорическую сложность стихов Астер, - то, что Мандельштам в свое время назвал «готикой в отношениях слов». Наконец, если иметь в виду создание поэтом литературного мифа, обоснование контекста посредством отсылок, то в данном случае миф и контекст - опять-таки акмеистические. (Заметим вкратце, в дальнейшем, сменив этот - органичный, на наш взгляд, для Астер - контекст на цветаевский, поэтесса преодолевала серьезное творческое испытание).

При философской и культурной насыщенности цикл «Сквозь полночь» (1992-1996) так удивительно целен и так поэтически изящен, что кажется нам едва ли не лучшим в книге Жанны Астер. Темы и мотивы цикла в известной мере мандельштамовские («Божественная комедия» Данте, И.-С.Бах, орган, готический собор), но с той существенной оговоркой, что Астер оказалась лично причастной к культурной традиции, которую пыталась осмыслить поэтически: она переехала жить во Францию.

Звуки органа в огромных, гулких готических соборах, орнамент разноцветных витражей, ощущение живой стихии католицизма, - так Франция является в поэзию Астер. И уже в одном из первых стихотворений актуализируется связь цикла с Данте («На выложенной греками террасе...»), которая впоследствии будет неоднократно повторена. В стихотворении «Хор Керовини» содержится отсылка к общеизвестному началу «Комедии» Данте:

Слабеет хор. И в небо взгляд единый,

Финал уже, но вдаль манит полет,

Как человек, который жизнь прервет,

Немного не дожив до середины.

(Он. у Данте (пер. М. Лозинского): «Земную жизнь пройдя

до половины, / Я очутился в сумрачном лесу»).

В стихотворении «Не будет ничего страшнее...» повторена деталь из первой песни «Ада»: аллегория Пса, грядущего избавителя Италии (обращает на себя внимание соседство этого мотива у Астер с мотивом войлока: то лее и у Данте):

А может, нелюдим и стар,

Промчится пес - глазастый войлок.[•••]

И будет свят тот вечный пес,

Гонимый улиц мышеловкой, -

Холодный, набожный, неловкий,

Как не решаемый вопрос.

(У Данте: «... но славный / Нагрянет Пес, и кончится

она <о волчице. - Е. К. >. / Не прах земной и не металл

двусплавный, / А честь, любовь и мудрость он вкусит, /

Меж; войлоком и войлоком державный»).

Отсылки к Данте, на наш взгляд, отражают грани глубинного смысла цикла «Сквозь полночь»: тайна смерти - и как развитие смыслового ряда - вопрос смерти в связи с проблемой веры.

Второй смысл актуализируется в стихотворении

«Не будет ничего страшнее... »:

«Холодный, набожный, неловкий, / Как не решаемый вопрос».

Здесь же нам видится намек на попытку разгадки тайны:

«Как в смерти скрытое движенье, / Поймем неведомое в нас»:

1) смерть - это скрытое движенье

2) тайна этого скрытого движения заключена в самом человеке, она

присутствует в человеке как нечто не осознаваемое, но поддающееся осознанию и пониманию

3) наконец, при такой структуре сравнительной фигуры, которую выстраивает поэтесса (скрытое движение - в смерти, неведомое - в нас), есть формальный повод к еще одному заключению: смерть - это мы. Последнее заключение дает бесконечный простор для интерпретаций, в том числе такой (возвращаясь к стихотворению «Хор Керовини»):

Как человек, который жизнь прервет,

Немного не дожив до середины.

А идея земной жизни, похоже, для Астер всецело связана с творчеством: такова, на наш взгляд, и логика обращения к Данте. Как известно, «Комедия» по сути является видением, выводящим героя из «леса» заблуждений и пороков: опыта 35-летней земной жизни («половины жизни», по представлениям эпохи Данте). «Комедия» - плод творческого гения - и есть опыт восхождения в земной жизни (вспоминая И. Бродского:

«И новый Дант склоняется к листу / и на пустое место ставит слово»: мы делаем акцент на слове «пустое»).

В одном из самых показательных в отношении к философской проблематике стихотворений цикла отчетливо звучит концепция земной жизни как страдания (заметим, буддийская концепция):

Всего лишь полшага, полмига

Даровано нам испытать.

Что это - людская интрига

Иль Божия благодать?

Как рамок полуденных грани,

Разложены жизни на треть:

Рождение, радость страданья

И как заключение - смерть...

Но вяжет все тот же рисунок

Пространство - себя самого [...]

Ставя перед поэзией подчас чисто философские задачи, связанные с категориями Пространства, Времени, Астер поэтическим же путем - самим актом творчества - создает пунктир Времени и Пространства, который в малом творении отражает Целое. И это ее личный путь восхождения, освобождения от страдания земной жизни (если угодно, «радость страданья»). Как знать, может, именно в пластике этих образов зашифрована тайна?

Просечена насквозь природа

Осенним пунктиром огня.

Лишь падает в глубь небосвода

Кленовое кружево дня.

(«Всего лишь полшага, полмига...»)

В более позднем стихотворении мы встречаем мысль, созвучную такому пониманию задачи поэзии:

Чтобы слов неземная мантра

Довела тебя до основ.

(«Прохожему»)

Помимо цикла «Сквозь полночь», раздел «Антика» содержит немало поэтических «проб» и экспериментов: это и антологические стихи (книга «Антика»), и стилизации в духе японской поэзии (книга «Нечетный Восток»), и библейские аллюзии (стихотворение «Слезам Давида»), и венок сонетов «Нить».

Последний раздел сборника Астер «Стихи в стол» (2000-2003) - это сегодняшний день поэта, настоящее время, в котором многое еще находится в становлении. Выделяя некоторые акценты в движении поэта, не всегда угадываешь степень их значимости: настоящее время – и в поэзии, и в жизни - всегда оставляет ощущение внутреннего борения. Стихотворение «Край лезвия», с посвящением И. Бродскому и с эпиграфом из его стихотворения «То не Муза воды набирает в рот...» (1980), действительно по форме напоминает длинные многочастные стихотворения Бродского. Тема поэтического родства, личное, страстное переживание ухода поэта в иное бытие сближают это стихотворение с некоторыми цветаевскими - например, на смерть Р.М. Рильке. Также цветаевской может быть названа тема поэтического избранничества, столь выразительная в этом стихотворении Астер:

Что нам бледных, телесных одежд череда,

И поступков пустых еже дневное блюдо.

Кто-то спросит: Вы снова отобраны? - Да.

Только родом мы - из Никуда - в Ниоткуда.

Вновь, лишенные памяти, вышли в игру,

Как неведомых сил запрещенные дети,

Чтобы выпустить птиц и стоять на ветру,

Наблюдая полет их и взмах на рассвете.

Но наиболее интересными кажутся те мотивы стихотворения, которые связаны с философской проблематикой, все-таки наиболее органичной для поэзии Астер. Заглянуть за край человеческого бытия - не в этом ли главная причина обращения к И. Бродскому, спустя пять лет после смерти поэта?

А потом тишина, что лежит у тебя на груди,

И похожа она на кристаллы моллюсков и мидий.

Что за смертью стоит, что за нею стоит - впереди -

Ты ведь знаешь уже, друг моих стихотворных наитий.

[...]

А затем будет миг - для меня распахнут небеса

Белокрылые кони, и резко придержатся вожжи,

И тогда с высоты ляжет взгляд на поля и леса,

И тетрадь на песке так и будет лежать,

Много позже.

Следующее в сборнике стихотворение «Лиловый дым - мой поезд молчаливый...» кажется нам самым удачным во всем разделе. Движение поезда, в котором находится героиня, осознается ею как движение из здешнего мира, родного до мелочей, явственного, подлинного («Все говорит о том, что настоящий / Огарок лунной, золотой свечи»), к иному бытию, воспринимаемому - на фоне здешнего - как псевдобытие. Осмысляя «строгость» вечного и страшного пути человека, поэт задается глобальным вопросом:

«Кем продиктован текст земных творений?..»

Впрочем, помимо философской концепции, стихотворение обращает на себя внимание художественной цельностью; образ поезда, несущегося «сквозь сочный ливень падающей сливы», оседает в памяти, и это не единственный яркий образ стихотворения. В заключительной строфе, посредством повтора, создается новый, удивительно объемный смысловой мотив, позволяющий понимать финал стихотворения и как утверждение необратимости человеческого пути, и как утверждение его иллюзорности:

Клубы дымов каких-то странных башен

Несутся вдоль кладбищенских оград.

И путь наш вечный долог, строг и страшен.

И нет пути. И нет пути назад.

Заметим, синтаксическая конструкция финального стиха представляет два смысловых варианта как равноправные: так сказать, «на выбор». В этом есть элемент игры со смыслами. Однако есть возможность для такой интерпретации, которая соединяет оба смысла: в ситуации круговорота, череды смертей и рождений, нераздельности здешнего и иного миров (ведь не зря поезд мчится «вдоль кладбищенских оград») понятие пути, в привычном значении, иллюзорно, однако движение по кругу действительно необратимо. В одном из буддийских памятников сказано:

«Наша жизнь, как радуга после

дождя. / Она красива на вид, /

Но не имеет материальной субстанции».

Вновь и вновь Жанна Астер - путем поэзии - стремится найти разрешение томлению, «медленной тоске» сансарического существования.

В разделе «Стихи в стол», как в фокусе, соединяются несколько идей и повторяющихся мотивов, связанных с пониманием поэзии. Во-первых, мотив, заявленный в названии, - «стихи в стол». Есть и стихотворение с аналогичным названием: любопытно, что именно здесь появляется тема Сталкера («Будь благословен Сталкер – мой стих»), которая будет развита и в цикле «Зов Сталкера» (посвященном А. Тарковскому), и в других стихах раздела. Помимо метафоры «Сталкер - мой стих», появится метафора «Я - Сталкер» («А всех - кого встречать дано...», Несовпадения, № 4) ***.

Вслед за мотивом «стихов в стол» («из Никуда - в Ниоткуда»: также неоднократно заявленный мотив) тему Сталкера можно назвать самой повторяемой в этом разделе и, что существенно, впервые возникшей в поэзии Астер.

Чего не скажешь о Ричарде Бахе и его «Чайке» (цикл «Заблудшему»). Впрочем, в новых стихах Астер «Бах» выступает как фамилия-омоним: порою подразумевается Ричард Бах, порою - Иоганн-Себастьян Бах. Первый мотив неизменен в поэзии Астер со времени «Крыльев», второй был заявлен в цикле «Сквозь полночь», однако лишь теперь они слились в омонимичный мотив, наиболее отчетливо звучащий в стихотворении «Самодостаточность»:

Хватает тишины и крыльев,

Движенья Баха, -

это явная апелляция к «Чайке по имени Джонатан Ливингстон».

Самодостаточность грустна,

Как коды Баха, -

упоминание великого композитора и его полифонических произведений ассоциировано с понятием «самодостаточности» (насколько мы понимаем, ощущение самодостаточности - это эффект, возникающий от «смыкания» голосов и заключительной модуляции полифонического произведения; синонимами самодостаточности здесь можно было бы считать всеохватность и ощущение высшей гармонии).

Именно самодостаточность следует назвать еще одной темой новых стихов Астер: в настоящее время она служит для поэта глобальным синонимом как духовных явлений, так и всего мироздания:

Душа - серебряный сосуд,

И в нем - высоты.

[…]

Хрустальна влажная весна

Земного зданья.

Самодостаточность грустна,

Как Мирозданье.

Наша попытка осмыслить сегодняшний день поэзии Астер была бы вполне адекватной, если бы мы не опустили большое количество стихотворений в духе Цветаевой, - в основном это любовная лирика, - которые почему-то кажутся преходящими в творчестве поэта, хотя они не лишены ритмических, музыкальных достоинств и очень точно воспроизводят напряженную, волнующую и стремительную атмосферу цветаевских стихов эпохи «Верст». Пристрастный читатель Жанны Астер, вроде автора этих строк, найдет в ее стихах много поводов для размышлений: такова ткань этой поэзии. Образ поэта, подлинного гражданина мира, несущегося в поезде где-то между Канном и Парижем, кажется нам очень значимым: на ходу, в потоке бытия, он стремится объять мыслью не только собственное мимолетное существование, но возвышается до судеб всех живых существ. Энергия его  мысли сострадательна, как молитва.

Елена Калло

*       Сансара (санскр.) - круговорот рождений

смертей в религиях Индии (в т.ч. в буддизме).

**     Добавим, что эта метафора явно отсылает к

образу Музы у А. Ахматовой, см.:

Когда я ночью жду ее прихода,

Жизнь, кажется, висит на волоске.

Что почести, что юность, что свобода

Пред милой гостьей с дудочкой в руке.

И вот вошла. Откинув покрывало,

Внимательно взглянула на меня.

Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала

Страницы "Ада"?» Отвечает: «Я».

(Муза, 1924)

***     Напомним, по Тарковскому, Сталкер - человек,

имеющий способность переходить в некое

инобытие, он «ведет в зону» других персонажей

фильма..

                                    Забыв резню собак и волчий вой

                                    Я не хочу безумного реванша,

                                    С поднятой вверх - иду я головой

                                    По дну сухому бледного Ла-Манша.

                                    Мне близок свет его тугой воды,

                                    Не вижу здесь ни омута, ни фальши.

                                    Я различила тут свои следы,

                                    Проложенные викингами раньше.

                                    Слепой отлив уводит за собой,

                                    Как воины, приверженные Спарте,

                                    Мне кажется, что связаны судьбой

                                    Два места на земной, пустынной карте.

                                    Два места, где - войной закат померк,

                                    Где шли бои, несущие потери,

                                    Нормандия моя и Кёнигсберг -

                                    Два дома, что судьбе открыли двери.

                                    И потому свободна и горда,

                                    Не захотев безумного реванша,

                                    Я вновь иду - за мной идёт вода

                                    По дну -души сурового Ла-Манша.

                                                                                              28.09.2006  Кан

                                                   *   *   *

                                    А дождь стучит по голым нервам

                                    И струны злые бьет.

                                    Когда я свет узнала первый,

                                    Был високосный год.

                                    Когда впервые глаз отметил

                                    Тот белый кафель - встал

                                    Туманный день, упруг и светел,

                                    Как коридор зеркал.

                                    Я помню миг движения женщин

                                    В халатах белых - звук

                                    Вдруг на пол падающей вещи

                                    И ласку чьих-то рук.

                                    Слезой объёмной жизнь, как бездна

                                    Нахлынула в глазах -

                                    И сверху взгляд - что на железных

                                    Лежу весах.

                                    Я помню это слишком четко,

                                    Туманый первый бред -

                                    Весы и белую решетку

                                    На окнах. Кафель. Свет.

                                    Еще движение и холод,

                                    Тепло и благодать,

                                    Молочный выношенный голод -

                                    Игру - дышать.

                                   Я помню как тот день был важен,

                                   Дня фейерверк,

                                   Май - двадцать первое - и даже,

                                   Что был четверг.

                                    Еще мой крик, пока несмелый,

                                    Сосуд души - огня,

                                    И Божий лик на стенке белой,

                                    Глядящий на меня.

                                                                                                                 14.09.04 Кан

                                               *   *   *

                                           Душа и путь домой -

                                           Неровный, как движение,

                                           Родиться в день седьмой,

                                           В одной из фаз брожения -

                                           Кого-то с кем-то - сквозь -

                                           Вдруг облачиться былью,

                                           Пройти на грани, вскользь

                                           Сквозь пепел, пыль ковылью.

                                           Остаться чудом - взор

                                           Наполнить влагой соли

                                           И осознать весь вздор

                                           Рождения и боли.

                                           Красива светотень -

                                           Мертва, голубовата -

                                           За ночью будет день,

                                           Чтоб ночью стать когда-то.

                                           И руки примут взмах

                                           И очи примут слякоть -

                                           И память о крылах

                                           Заставит душу плакать.

                                           Вне геометрий - нем

                                           Провал под звездным оком,

                                           Скупой вопрос - Зачем? -

                                           В мозгу засажен блоком.

                                           Чем дольше лабиринт -

                                           Тем тоньше он очерчен,

                                           Пространства сжатый винт

                                           Закручивает смерчем.

                                           В распятие облаков -

                                           Нацеливаться луком,

                                           Чтоб длилось глубоко

                                           Хождение по мукам.

                                           И смерть и дань разлук,

                                           Священного - продажа -

                                           Откуда этот лук,

                                           Направленный в себя же? 

                                                                                                  10.02.2003  Кан

                                           *   *   *

                        Уходят близкие - и гаснет свет души

                        Глухая боль стоит внутри - свеченьем,

                        И больше нет в распахнутой тиши

                        Присутствий их, наполненных значеньем.

                        И больше никогда их голоса 

                        Не зазвучат  привычным полуальтом,

                        Лишь неба черного слепая полоса

                        Завяжет день тугим и страшным бантом.

                        Всё можно изменить в земной игре,

                        Всё, кроме ликов их неповторимых,

                        И плача птиц на утренней заре

                        Не изменить, как и уход любимых.  

                        Нас суета разбрасывает врозь,

                        И мы бредем в неё, не зная брода,

                        Как  не прочна - судьбой - земная ось,

                        Как неожиданны  подобные уходы.

                        Нам кажется, что можно всё успеть

                        Соборные предвосхищая хоры,

                        Но нас врасплох затрагивает смерть,

                        И мы молчим, глядя в её просторы.    

                        Молчим и смотрим, как отчаля в ночь,

                        Увозит наших близких  тайны  - лодка,

                        И некому нам - брошенным помочь,

                        И мы следим за отправлением кротко.

                        И понимая глупость суеты,

                        Стоим - оторопелые бедою -

                        Как высоки небесные мосты,

                        И недоступны - пылью золотою...

                        Как жаль сплетения рук и глаз тепла,

                        Которых не вернуть в земные струи,

                        Как быстро жизнь сквозь пальцы протекла -

                        Песочные весы разбились всуе.

                        Как глубока пришедшая печаль

                        И дорого потерянное имя,

                        Нам - продолженье, уходящим - даль

                        Когда ещё мы встретимся - живыми?

                        Осталось полночи свой воск задуть

                        И выплеснуть его на космос млечный,

                        Ступайте с Богом  в свой обратный путь,

                        Да сохранит Вас та любовь, что вечна.

                                                                                             30.01.06 Кан

                                              *   *   *

                               Сонно качая лимонное утро,

                               Плавился день в ожиданье своём.

                               Божья застыла в душе камасутра,

                               Мыслей и чувств, умножая объём.

                               Вновь не хватает дыханья на йоту,

                               Тенью полуночи скрыто лицо.

                               С пальца слетело серебряной нотой

                               Кем-то, надетое всуе, кольцо.

                               Вишен, сорвавшихся с гнезд, переспелых

                               Кровь запеклась на соленом песке.

                               Жизнь - это партия Черных и Белых,

                               Странных фигур на квадратной доске.

                               В долгих пещерах Атланты - Лимуры

                               Вечно сидят, занимая пробел,

                               Зная, кто движет слепые фигуры

                               С нашими душами в пластике тел.

                               И почему - логарифмами света -

                               Вновь вызывая сатиров прищур,

                               Длится бессмертная партия эта,

                               Требуя жертвы уставших фигур?

                                                                            май 2002   Париж

                                           *   *   *

                               Однажды к морю подойдя,

                               Мне знак явился - горизонтом -

                               Седое облако дождя

                               Открылось  ввысь  огромным зонтом.

                               И было странным дно его,

                               Края подобны поцелую,

                               Как будто Дух вошел в него

                               И форму принял неземную.

                               Стояла я, вбирая ток,

                               И зов планет  мне лег судьбою, 

                               И всю меня пронзил поток

                               Того дождя, как плод - водою.

                               Затем пошли из-под глубин

                               Колеса пляшущего света -

                               Невиданных с высот турбин,

                               Вращающих спираль планеты.

                               Стояла я - вне всех оков

                               И пела вдаль псалом крылатый,

                               Лишь шум воды и плач китов

                               Мою раскачивал сонату.

                               Высок был мой утес мечты

                               Я сверху вниз  - ломала зренье -

                               И с этой дикой высоты

                               Заметила в воде движенье.

                               Огромной тенью, под волной,

                               Где муть без дна и спят дельфины,

                               Я видела как -  глубиной

                               Прошли - Иные - субмарины...

                                                                                 март 2006 Кан

                                        *   *   *

                               Перрон. Проросшая трава.

                               Без двадцати двенадцать.

                               Туманных далей рукава

                               Взывают - расставаться.

                               Пять неоконченных минут

                               Качнут вокзала зданье.

                               Пространство тонкое сожмут

                               Минуты - в ожиданье.

                               И будет пламень веток бить

                               В оконные запястья.

                               И будет ы щели рамы плыть

                               Нормандское ненастье.

                               И солнце - белая звезда -

                               Остудит водоёмы.

                               И унесутся поезда

                               В дорожные объёмы.

                               И никогда не разгадать,

                               В подсолнухах по пояс,

                               Куда летит все время вспять

                               Наш вечный, скорый поезд?

                               Быть может, это длинный клип

                               Для жизни близорукой.

                               Наш поезд - это царь Эдип,

                               Карающий разлукой.

                                                                21.05.2002 Париж -Кан

                                             *   *   *

                               Расколотой луны тугой  алмаз

                               Висит на небе ясно и трёхмерно.

                               Я знаю, что не скоро выйдет час

                               Моим стихам - быть понятыми верно.

                               Не скоро выйдет путь больной строке

                               Меж прочих лечь, заняв свой день и место,

                               Быть может, где-то очень - вдалеке,

                               Быть может, жизнь минуя, ляжет вместо.

                               Мне не важны ни титул, ни венец -

                               Кривых зеркал души слепые звенья,

                               Я лишь поэт - безумия творец,

                               Я - жалкий раб любви и вдохновенья.

                               Не будет пусть при жизни громких слов,

                               И гладиолус белый - ляжет прочим.

                               А вы бывали в глубине садов,

                               Когда они сошли в глубины ночи?

                                                                                 19.10.2003 Кан

                                         *   *   *

                               Моя тоска подобна птице -

                               Летит над жизнью - гордый птах!

                               И тонут бледные зарницы

                               В её распластанных крылах.

                               В неё текут небес теченья

                               И входят негой - берега,

                               Её неясного свеченья

                               Хватает осветить луга.

                               В ней собираются молитвы

                               И светляками бродят сны,

                               И жизнь на лезвии от бритвы

                               Возводит здание весны.

                               Ее касаются планеты

                               И диких птиц ночной полёт,

                               И моря влажные просветы

                               В неё вдыхают пар и мёд.

                               В ней тает ночи пробужденье

                               И луны дремлют на весу,

                               Как чьё-то тайное рожденье

                               В дремучем, брошенном лесу.

                               В её крылах прохлады льдины,

                               Стоящей на краю Земли,

                               В ней плачут - полночью - дельфины

                               О той стране, что ждет вдали.

                               В неё вплывают лабиринты

                               Поверхности   звезды и дна,

                               Для той Страны - недостижим ты,

                               Недостижима  - и Она.

                               И та Страна, как луч в ротонде,

                               Дороже всех дороговизн.

                               Как жизни - смерть всё снится в полдень,

                               А смерти - в полночь снится жизнь.

                                                                                          15.12.2005 Кан

                                     *   *   *

                               Там - где-то далеко

                               Плавно и легко

                               Пламень облаков остужен.

                               Там - где-то у ночи,

                               Лезвием свечи

                               Танец тонких птиц разбужен.

                               Там - в тишине шагов

                               Нету никого,

                               Кроме ветра одиночеств.

                               Там - звери и цветы

                               Танец высоты

                               Выполняют без пророчеств.

                               Там - пляшут облака

                               И стоит легка

                               Белая как снег - береза,

                               Там, медленные сном,

                               Спят дожди и гром,

                               И молчат апофеозы.

                               Там - где-то на краю

                               В голубом раю

                               Кружится души свеченье.

                               Там - где-то у реки

                               Пляшут сквозняки -

                               Каждому своё значенье.

                               Там - в радуге, у лир,

                               Роза и аир

                               Дополняют сном друг друга.

                               Там - нет ни слез, ни слов

                               Смысла и основ -

                               Время  вышло там из круга.

                               Там - озера овал,

                               Между синих скал

                               Зеркалом стоит глубоким.

                               Там - где-то далеко

                               Плавно и легко

                               Бог свои слагает строки.

                                                                       17.06.2004 Кан

*   *   *

                               Опять не получается уснуть

                               И кружева ночи легли на плечи.

                               И воздуха серебряная ртуть

                               Застыла на шкале потери речи.

                               В такой тиши,  где холодеет звук,

                               И бархатом морским пространство дремлет,

                               Мне не разжать замка усталых рук

                               В момент благоуханья сна и ели.

                               Забытый в муках, невесомый страх,

                               Повис во тьме непонятым вопросом,

                               Я всматриваюсь в глубь и вижу взмах

                               Серебряного - белым альбатроса.

                               На черном фоне - белая стрела -

                               Он кружит здесь под тайною тревогой,

                               И тень его прозрачна и бела,

                               Как крик души, зажатый в теле строгом.

                               И, кажется, что смыта грязь погонь

                               И сердце ждет объёма и уюта,

                               И Времени прохладная ладонь

                               На мой горячий лоб легла как будто.

                                                                               19.08.2005 Кан

                       *   *   *

                               Я ангелов люблю и их покой

                               Рождает в сердце ощущенье влаги,

                               Как будто кто-то тайною рукой

                               Мои стихи выводит на бумаге.

                               Как будто тих и бесконечен миг,

                               И пахнет в зале мёдом и кореньем,

                               И влажный сад и куст, и птицы крик -

                               Всё сжато жизнью, днем и вдохновеньем.

                               Под круглой рамой Ренессанса - грусть:

                               Младенцы, букли, розовые щечки,

                               Под многоточьем неба ляжет пусть

                               Вся истина,вмещаемая в точку.

                               Объёмным ляжет нарожденный стих,

                               Подобный кораблю, волне и Ною,

                               Я ангелов люблю и крылья их -

                               Так часто ощущаю за спиною. . .

                                                                            18.08.2005 Кан

                                      В ЭТОЙ  НОЧИ

                               Белым туманом яблонь и вишен

                               Воздух наполнен, как соком,

                               В этой ночи мне не виден, не слышен

                               Звук опрокинутых окон.

                               В этой ночи мне не будет покоя -

                               Я не уйду и не сгину.

                               Гладит пространство усталой рукою

                               Небо, согнувшее спину.

                               В этой ночи не обронено семя,

                               Девственно всё на планете,

                               В этой ночи остановится Время

                               Паузой жизни и смерти.

                               В этой ночи не обуглены тени,

                               И не простужены крыши,

                               В этой ночи я сойду на колени

                               Перед - молчанием свыше.

                               В этой ночи на крестах переулков

                               Встанут фонарные стражи,

                               В этой ночи будет тихо и гулко,

                               И неестественно - даже.

                               В этой ночи, истекая сиренью,

                               Лягут сады на ограды,

                               Голову сдавит святою мигренью

                               Мёда листвы и прохлады.

                               В этой ночи всё замрёт в полутоне

                               Тёмно-бордового цвета,

                               Миг совершенства воссядет на троне -

                               Родами тонкого лета.

                               В этой ночи на губах осядая,

                               Ляжет весь сахар цветенья,

                               Неба полоска - луной голубая,

                               Ляжет подсвеченной тенью.

                               В этой ночи остановятся птицы

                               В танце луча и полёта,

                               Будут опущены тюль и ресницы,

                               И остановлена нота.

                               В этой ночи не увидишь прохожих

                               И осторожною кошкой -

                               Улочка черная спрятаться может -

                               Заполночь - лунной дорожкой.

                               В этой ночи - одержимая кем-то,

                               Выйду к соленому морю

                               И горизонта распущенной лентой

                               Воздух  медовый зашторю.

                               В этой ночи мне покоя не будет -

                               Зов тишины и свободы -

                               Всё растворится - сметенье и люди,

                               Кроме небес и Природы.

                               В этой ночи приоткроется дверца

                               В тайные неба тенёта,

                               В этой ночи - остановится сердце

                               Только на  время полета.

                               В этой ночи все сомнения мелки -

                               Миг высоты и зиянья -

                               В этой ночи - остановятся стрелки

                               Вечных часов Мирозданья.

                                                    12.06.2006  Кан

                                                *   *   *

                               Забыв резню собак и волчий вой

                               Я не хочу безумного реванша,

                               С поднятой вверх - иду я головой

                               По дну сухому бледного Ла-Манша.

                               Мне близок свет его тугой воды,

                               Не вижу здесь ни омута, ни фальши.

                               Я различила тут свои следы,

                               Проложенные викингами раньше.

                               Слепой отлив уводит за собой,

                               Как воины, приверженные Спарте,

                               Мне кажется, что связаны судьбой

                               Два места на земной, пустынной карте.

                               Два места, где - войной закат померк,

                               Где шли бои, несущие потери,

                               Нормандия моя и Кёнигсберг -

                               Два дома, что судьбе открыли двери.

                               И потому свободна и горда,

                               Не захотев безумного реванша,

                               Я вновь иду - за мной идёт вода

                               По дну -души сурового Ла-Манша.

                                                                                    28.09.2006  Кан

                      *   *   *

                               Листвой зажата ночи дрожь,

                               Из глаз луны течет неон -

                               Всё кажется вот-вот умрешь

                               Во сне - но это тоже сон.

                               Волна морская явит йод

                               Из капель водорослей-крон,

                               Всё кажется вот-вот сойдёт

                               Твой поезд с рельс - но это сон.

                               Виски задавит злая тишь

                               И вглубь войдёт небесный звон -

                               Всё кажется вот-вот слетишь

                               С обрыва вниз - но это сон.

                               Всё ясным выйдет наперед -

                               Мел оживит Пигмалион,

                               Всё кажется вот-вот умрёт 

                               Реальность - но и это сон.

                               И даже если не скорбя

                               Сумел лишиться тела-лон,

                               Ты умер. Больше нет тебя.

                               Увы - но это тоже сон...

                                                                                   5.08.2006   Кан

               НОРМАНДСКИЙ ВЕТЕР

                Нормандский ветер выжег душу морем,

                Он распростёр над ней свои крыла

                Туманной дымкой мой покой зашторен

                Лишь звонко бьют внутри колокола.

                Иду одна по набережной зыбкой

                И думаю о таинстве пути,

                Вдруг Ангел снизошел ко мне с улыбкой

                И указал крылом куда идти.

                Туда, где указал - объятый штормом,

                Лежал мой путь опасен, зол и свят,

                Лишь чайки бились об волну - за кормом

                И диких скал томился влажный ряд.

                По брегу медленному я всё шла, ступая,

                В надрыв волны в разверзнутой дали,

                А небесами шли картины Рая,

                Полотнами Мелоццо да Форли. 

                Всё было словно сожжено и смято -

                Вода, песок, ракушек битых соль,

                Лишь пахло душно йодом, льном и мятой

                И заревом стояла мгла и боль.

                И было страшно и светло тем брегом,

                Нормандским ветром стянут был мой вздох,

                Мой Ангел вел меня моим ночлегом,

                В котором было двое - я и Бог.

                                                             Апрель 2007 Кан Франция

Выборка стихов из книги

    "Стихи в стол"  

         ПРИСУТСТВИЕ СВЕТА

Давно ли, недавно

Очнулась – согрета,

От роду часа нет.

Помню немного – присутствие света,

Свет.

Больно царапал 

Стреноженный ливень,

Тьма волокла прочь

Женщину ту, что рожала в полыни

Дочь.

Губы припали 

К зыби росистой,

Чувства – наперекрест.

Помню на шее тугое монисто

Звезд.

Давно ли, недавно

Очнулась – согрета,

Петля на мертвой луне.

Помню немного – присутствие света –

Вне.

                                        апрель 1979 Кенигсберг

     *** *** ***

В доме – сонно.

В доме – тонко.

В доме тихом три окна.

Позапрошлая иконка

Да белесая луна.

Ветер шепотом качает.

В кухне тайно – кто о ком.

Пахнет мятою и чаем,

Пахнет белым молоком.

Очень плавно,

Очень желто

Свечи вытекли на стол.

Кто же плакал,

Кто же шел - то

Через серый частокол?

И плетется так негромко

Время – тайной волокна

В этом доме,

Доме тонком – 

В три иконы,

В три окна.

                                 сентябрь  1983  Москва

         ДЕВА И МОРЕ

От пустоты уста немеют,

Лачужный зов стучит в висок.

Сквозь пальцы льющийся песок,

Под солнцем выпитым желтеет.

И сыплет сам себя опять

В сосуд заката огневого,

А завтра будет снова, снова

Он навсегда себя терять.

И Дева встанет в валунах,

Смотря в простуженное море,

И что-то вслух невнятно вторя,

Сойдет в песочный тихий прах.

Сольется с тенью бытия,

Одна. Обрывист край и вечен.

У Времени песчинкой млечной

Замрет в провалах забытья.

Там смерть, пройдя сквозь страх стучащий,

Войдет в предчувствие небес.

Могильной тенью ляжет лес

И пульс во сне забьется чаще.

                                  июль 1984   Кенигсберг

           ***  ***  ***

В тот день, не вмененный ни в числа, ни в знаки,

Как в ласках у гейши, в плену анаши,

Душа твоя плакала в долгом бараке

Твоей же, твоей же, твоей же души.

На пальцах - истраченный пламень рояля –

Ты вспомнишь – распахнутый окнами – страх 

Как в медленных ландышах росы стояли,

А может быть слезы в прикрытых глазах.

Ты вспомнишь – у церкви молился калека

И колокол звякал лохмотьями ив.

И полдень – в провалах уснувшего века –

И – наземь летящие ливни олив.

И шум говорящей толпы – и ванили 

Базарного плена, что ярок и гол.

И площадь, где ночью кого-то казнили,

А утром в короне вели на престол.

И что-то ещё сквозь грехи и столетья

Ты вспомнишь в неверной и хрупкой тиши.

Душа твоя станет спасенною третью

Твоей же, твоей же, твоей же души.

                                                     июнь 1988 

        ПОД ПОКРЫВАЛОМ

Ни в снах, ни в жизни нет мне места

Скорблю у лунного чела.

Наряд немой девицы Весты

В нагую полночь обрела.

На небе месяц в черной раме,

Как страж, убитый на пути,

Погас огонь в вечернем храме.

А, может, сердце во плоти.

И страж небесный был мне предан

И храм был домом прошлым мне.

И волки вечно шли по следу

И выли долго при луне.

И все слова пусты и жалки,

Как целомудрие в чепце,

Под жарким скипетром весталки.

Под покрывалом на лице.

                                                    1988

         ***  ***  ***

Сиренью дикою откосы

Горчат, срываясь в сад морской.

И чайки гаснут, как вопросы,

Над звездной, аспидной доской.

Желты песчаные отроги.

Янтарной пеной брег изрыт.

О здесь, наверно, жили Боги

С любовью, сложенной навзрыд.

И если встать на край обрыва

Глаза закрыв, принять полёт

В момент земного перерыва

Какая тайна снизойдёт?

                                                       1989

          *** *** ***

                        Посвящается О.Мандельштаму

Когда пронижет звук орех каштана,

И золото уснет в пчелиной пряже,

Горячее дыханье Мандельштама

На стекла карамелевые ляжет.

Откосные на воды сядут птицы

И в сон войдут крахмальностью наряда.

Пусть белый волк и черная синица

Придут и в изголовье сядут рядом.

И заведут прерывистую песню,

Взбивая сливки утренней сирени.

И чем невероятней, тем прелестней

Монашка - вечность встанет на колени.

И каждый раз, смотря на свет вчерашний

Нет-нет да и душа-трусиха спросит:

Как там тебе в безмолвии – не страшно

В бесплотности тебе не сиро, Осип?

                                                          1990                         

            К  ДЕМОНУ

                       …Терзание! Ни берегов, ни вех!

             Да, ибо утверждаю, в счете сбившись

             Что я в тебе утрачиваю всех

             Когда-либо и где-либо не бывших…                                                                                          

                                                      М.Цветаева

Никчемный дар - держать твоё живу –

В развилочном кресте ночной дороги.

Роняя бред в глубокую траву

О том – тебе - затерянном во многих.

О том – живом, неслышащем огня,

Носящем черный звук в крылах тяжелых

О том, совсем не любящем – меня

В тобой сожженных городах и селах.

О. я сойду с печального пути!

Блеснув сурьмой на пальце безымянном,

Себя вложив в оправу из плоти,

Как в шестизначный символ Иоанна.

Сойду к тебе. В твою глухую темнь.

Зажав в груди догадку как обиду.

Теряя Свет, разложенный на семь

У самых жарких берегов Аида.

Мой Демон! Я оставила кресты

У входа в ночь, что немотой повисла.

Чтоб семицветье выпало шестым

Прозреньем, чувством, расстояньем, смыслом.

В тебе прощая каждого из ста

За тот один – весь мир остановивший –

Твой поцелуй в отпетые уста

Отлёт души на вздох опередивший.

Но поздно. Дух в тебе давно погас

И не в твои я верую тревоги.

Хотя ты Богом явлен столько раз

Тебе не верю я. (Одна  - во многих).

                                              1991 Кенигсберг

         *** *** ***                   

В межлесьи густом, погребальном

Подлунный собор освещен.

Безлюдно в ночной повивальне

Средь звезд, не рожденных ещё.

Фиалок орнамент стекольный

И башенный прочерк минут.

Я знаю, в глухой колокольне

Шаги на ступенях живут.

Я знаю, там в каменных нишах

Томится непонятый гул

И ветер, сорвавшийся с крыши

Весь воск огнеликий задул.

Всё бредит дождем поминутно

Ночь замерла в окнах, как вор.

И только забытая лютня

Качает – сонатой собор.

                                                     1995

      *** *** ***

Всё было гуще в эту ночь.

Всё было ниже.

Я шла одна.

Я шла по белому Парижу.

Всё было белым. Шаг земной

Под лунной блузой

Тащились крылья за спиной

Никчемным грузом.

А мимо двигались огни,

Одежды, лица.

Никто не видел, как в тени

Замерзла птица.

                                               1994

           ХОР  КЕРОВИНИ

Бушует шторм, дразня и хохоча

Тяжелый альт на сумеречной сини.

Негромкий реквием под слухом Керовини

Пространство режет молнией смерча.

И в этих красках ночи, лун и сов

Встают валы стеклянные и меркнут.

Так сверху вниз добычу метит беркут.

Так жжет орган палитрой голосов.

Слабеет хор. И в небо взгляд единый

Финал уже, но вдаль манит полёт,

Как человек, который жизнь прервет

Немного не дожив до середины.

                                        1994 Нормандия

         *** *** ***

Не будет ничего страшнее 

Угрюмой набожности туч.

И ливня, что как мед тягуч

Сойдет в рассвете вишневея.

Сквозь призмы фар, лучей и глаз

Своё получим отраженье.

Как в смерти скрытое движенье

Поймём неведомое в нас.

А, может, нелюдим и стар,

Промчится пес – глазастый войлок.

И в руку ляжет мята ёлок

И теплый апельсина шар.

И будет свят тот вечный пес,

Гонимый улиц мышеловкой –

Холодный, набожный, неловкий

Как не решаемый вопрос.

                                                    1995

   ПЕРСЕФОНА  - АИДУ

                   1

Тебе – не доставшему угол небес

Неведомый знак высотой распластался.

Я видела сон – заблудившийся Бес

В окно твоё тихо вошёл. И остался.

Ты спал. Было тихо. И пахло вином.

Растения дома вбирали прохлады.

Не двигаясь с места, ты спрятался в нем.

В бесовские тайно вошел анфилады.

Манило тебя приспусканье плаща,

Ты видел крыла его черные перья.

На стенах столетних проклятьем плюща

Вместилось в тебя роковое доверье.

И Бес ликовал, увлекая твой дух,

Он знал, что не видишь ты белое зданье.

Он зрение дал. Даровал тебе слух

Ночи и измены слепое зиянье.

А после, когда ты постиг глубину

Законов его подземельных смешений

Любовь свою  - тяжесть отправил ко дну.

И грустно смотрел, не мешая движенью.

Отсюда – погас в твоём взоре опал.

Он – светло-коричневый стал онемелым.

Твой Бес безмятежно в ногах твоих спал.

А ты на кровати сидел. Вечерело.

                2

Безвозвратно, плавно и робко

Под прощальный аккорд звеня,

Твоих снов голубая лодка

Отделяется – от меня.

Незаметно – по нити будня.

Между строк бытовых невзгод

От полуночи – до полудня

Удаляешься в свой восход.

Неизменно – лучом сарказма,

Лаской бредя, взахлёб браня

Сквозь мечту и рыданий спазмы –

Отделяешься от меня.

Неизбежно, как смерть для жизни,

Неустанно, как время течь

С каждым днем больней и капризней

Отвыкаешь от губ и плеч.

Поддаваясь великолепью

Оторваться вразрез и всласть

Ответвляешься новой ветвью,

Забывая и ток и страсть.

Дорогих объятий минуя

Опустившись в прошедший бред,

Отрекаясь и вновь целуя,

Отсекаешься – в свой рассвет.

Можешь плыть – разрубаем сети

От любви только след и лёд.

Птицам в клетках не жить на свете.

Дверь открыта – за ней – полёт.

Я ни Федра и ни Энеида

Я сошла в подземелье лун.

Чтоб тебя – моего Аида

Не сорвало с небесных струн.

                       3

Падение в небо – открытое темя.

Ленивые лилии плавно желты.

От жизни до смерти проложено время

Которому выдался страх высоты.

Высокого страх - отчего, если губы

Отчаянно пробуют каплю небес.

Как странны твои прикасанья, как грубы

Лобзания смерти – полуночный Бес.

Под ливнем луны ты красив и отчасти

Колышется сердце при вздохе твоём.

От волчьей от вечной непонятой страсти

Рубин небосвода и звёзд окоём.

Тебя не боюсь. Ты сидишь полукрыло

На фоне окна в шестимерную ночь.

Быть может, тебя я любила – остыло

Дыханье коней, уносящихся прочь.

Распахнуты шторы. Наивны и пошлы

Ласканья теней в гамме призраков тел.

Я помню отрывки из нескольких прошлых

Запутанных жизней. Ты также сидел.

Сидел у окна. За окном в полнолунье

Под черными крыльями еле светя

Смотрел, как в ночи превращаюсь в колдунью.

Сидел и смотрел, как качаю дитя.

А после ржаные высокие травы

Мне жгли загорелое тело, а ты

Протягивал мне тонкий кубок отравы,

Чтоб я пересилила страх высоты.

                       4

От пепельных волос прямых и нежных

Дыханье исходило – дух пустыни.

И мыслей, и огней и ласк безбрежных

Твоих высот – вовеки и отныне.

Слеза полутекла на флоксы груди.

Желание сжималось взмахом фетра.

Стояли в стороне чужие люди,

Все неподвижные – порывом ветра.

Змея ползла зигзагом заговора

Песок коричнев был и солнце встало.

А я одна ждала ночного вора

Подножьем неземного пьедестала.

Сплетая руки в дыме трав куренья

Я знала – ты в пути, гонимый всеми.

Эротикой распятого растенья

Сжимая в обруч рук своих колени.

Я знаю грани мук, границы пепла

И семикрылье плачущей планеты

Я высотой твоей давно ослепла,

Подземного, пустого лазарета.

Запретный шрам на золотом предплечье

Горы Сезам, слезам открытый снизу.

Обряженная в облик человечий

Я вся вошла в предсмертные эскизы.

Бреду такой. Вокруг ни зги, ни вдоха

Лишь маскарад людей, их меч прощанья.

Мне плохо без тебя. С тобой мне плохо

Мой черный ангел с белым светом знанья.

Вплывет луны овал и око вдовье

Назначит воплощаться круговертью.

Опять войдешь. И сядешь в изголовье.

Агонию чела остудишь смертью.

И полетят созвездий коридоры

И анфилады жизней бывших раньше.

В конце тоннеля свет вернет просторы,

В которых нет тебя, любви и фальши.

Мой рок – Аид.

                          5

Зачем я тебе –

Тихо ходишь за мною,

Молчишь за спиною

В сокрытой мольбе.

За что я тебе?

Сотни прочих нарядней

Клубок ариаднин

Наметят в судьбе.

Куда я тебе?

Смертной женщины стоны -

Шипенье Горгоны

И лик голубей.

Когда я тебе?

Если канули фоны

Твоей Персефоны,

Хоть солнце убей

Зачем я тебе –

                      НЕВИДИМОМУ?

    СЛЕЗАМ  ДАВИДА

Вперемежку с землею, что вдох

Задувает в растенья – колышет.

Говорили мне вслед – где твой Бог,

Тот в кого так отчаянно дышишь?

-Ты не ходишь по свету – летишь –

И полёт твой глаза ослепляет.

-Посмотри, как пронзительна тишь

И внутри – никого не бывает..

Над излучиной белой руки

Что роняет свой жест безвозвратно

Слепнет кружево тайной строки,

Где эротика глаза невнятна.

Не затем, где ступает нога –

Голубике раздавленной таять.

Сквозь одежды, раздев до нога,

Будут взоры голодные пялить.

Сквозь елейный и грязный ручей

Что подобен гадюке укусу,

Будут требовать - пробы ничьей

Что она и какая по вкусу.

А, затем, не дождавшись смотреть,

Обратятся к своим постояльцам.

Перейдут на обычную снедь,

Что приятнее глазу и пальцам.

Тихий обморок плеч и крыла

Им закроет соцветия свыше.

Рухнут с неба воды зеркала

Станет - тоньше, прохладней и тише.

А затем, мимо тени крыла

Поплывут похоронные – маршем –

Не поняв, неужели была

Эта жизнь скоротечная наша.

И, оскалившись, псы подойдут

Чтоб от крыл оторвать напоследок

И нескладно гробы содрогнут,

В чьих объятьях покоится предок.

И росой полоснёт синева

Утомленная днем угловатым,

Не забыв, что звонка и жива

Капля неба, зажатая в атом.

Что сказать вам – неслышащим суть,

Тем лишенным и слуха и зренья.

Как вам пламень духовный раздуть

В сердцевине распада и тленья?

В диких шорах, взирая на мир,

От пустого в коленях дрожанья

Усмехнется умерший сатир

Вашей вечной игре подражанья.

А вокруг есть еще небеса

И морей голубые провалы.

-Где твой ангел – жужжала оса

И надгробный пион целовала. 

-Где твой Бог – вопрошали вдали.

-Что твой крест в твоей смертной натуре?

Лишь летящие в ночь корабли

Предвещали распятие бури.

 Было жарко. Всё плыло рябя.

Пахло сыростью алой с Аида.

Я не Бог. Но я слышу тебя

Моего неземного Давида.

                       2

Мой Давид, это было давно и не здесь

После гибели Майи, Атланты, Помпеи

В трёх пещерах искали мы воду и есть

В день, когда о тебе вопрошали Зифеи

Полон роз, дикий остров раздаривал дань

Всем, кому не дано возродиться Дедалом

Помнишь – черной скалой  - тихо падала лань

Вниз, туда, где толпа, воспаленная жалом

Возводила мосты – для язычников трон,

И клубился вулкан семицветием магмы

Как был близок закат – как был мозг воспалён

Как смогли мы пройти этой пропастью, как мы?

Устояли – нетронуты бесом в ночи,

Пусть хоть миг, но какой – даже в разных столетьях.

Мой Давид, не рассказывай больше. Молчи.

Мои плечи рубцами останутся, в плетьях.

Вне царей и народов, знамений – знамён

Верой впился в рассвет наш с тобой дирижабль.

Не бывает конца. Не бывает времён.

Только истина есть – это Бог и корабль.

Кто тебе диктовал жить и петь напролёт

Эту вечную веру – генетикой свыше?

Моя жизнь – это твой двадцать первый псалом

Мой Давид, а теперь – полуголосом – тише.

Бог - огромен. Корабль его полон любви

По вселенским волнам он плывет бесконечно.

Мой Давид, доплыви до него, доплыви

И небес молоко расплескается свечно.

И как видно, увы, высока и качель

Что несет в облака всех подобных изгоев.

Как легко и небрежно оплавилась ель

Золотым янтарем Атлантиды и Трои.

Вот тебе мой поклон. Припадаю на век

К твоим древним подножиям строчек и пыли.

Я ведь так же как ты – тоже лишь человек –

Только с большим размахом раздавленных крыльев.

И теперь после стольких расправ надо мной,

В миг, когда я могла донести - дар горенья-

-Где твой Бог – кто-то спросит, шипя за спиной.

Затаённо молчу. Ни к чему объясненья.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Люди – жертвы сует. Суета есть пустырь.

Только маятник – Время стучит это знанье.

Сквозь века проникаю в твой вечный Псалтырь.

А вокруг только Бог и корабль. И зиянье.

       КРАЙ   ЛЕЗВИЯ                     

                              Посвящается И.Бродскому

         …Навсегда расстаемся с тобой, дружок.

            Нарисуй на бумаге простой кружок.

            Это буду я: ничего внутри.

            Посмотри на него, и потом сотри.                           

                                                                  И.Б.                                                                                 

                  1

Рассекаясь по лезвию переулков,        

Задыхаясь объемами многоточий,

Расплавляясь течением гиацинтов,

Нарушая игру черно-белых пешек,

Шаг за шагом, неясно, светло и гулко

Ухожу золотой анфиладой ночи,

Замирающим – масти икон и инков,

Выпадаю пространством орлов и решек.

Тихо. Влажен туман в повороте розы.

Кто предвидит конец стихотворной тайны,

Кто глядит на Восток, усыпив прозренье,

На скрещенье дорог, проходивших рядом.

Время – семя метаморфозы,

Или мысли полет и мотив случайный,

Лишь на миг нам дарует свой слух и зренье,

Лишь на вдох насыщает вином и ядом.

По строке твоей резкой и всеобъемной,

По игре твоей величин и качеств,

По веленью твоих - и стиха и прозы,

По желанию – вплыть и войти в провалы,

Твоё небо  навеки– насквозь - огромно,

И живет  оно вне неземных чудачеств,

По законам нездешним  ветров и розы,

В голубое как в сердце вливая алый.

Травный мякоть. И снова в зубах осока.

Ноги тонут овалами вод Ла-Манша.

И несет темно-белый песок дрожанье,

Молоко, не разбавленное луною.

Говорить одно, видеть тем же оком,

Никогда не поняв простоты реванша,

Смерти скрытого дна обожанья,

Парашюта крыл и лент за спиною.

Ничего, что не встретились, не впервые

Разминуться пришлось зеркалами ливней,

О себе молчу. Разговора вереск

Не обжег ни душу, ни радость встречи.

Верховые судьбы пришли – Вековые,

Положили на кон, как слоновых бивней,

В камень кубков плеснули халву и Херес

В виде шутки, принявший вид человечий.

Кто-то шутит всерьез. Чучела печалей

Обращают глазницы в полночный купол.

Удивленным дитя – умирает старец.

Слишком мудрым рождается каждый сотый.

Анаисовый сад зеленит вуали,

Для несчастных детей – поднебесных кукол,

Засыпает апрель, в рот засунув палец,

Каждый живший из нас – шестигранник соты.

Плавясь медом, каким – золотым, нетленным,

Обращаясь затем в мумиё – прополис,

Для чего сахар глаза, впитав душою,

Мы подолгу сидим у обрыва смерти?

Мы становимся пищей для пчел вселенной,

Прилетающих в зимний, надземный  полюс,

Мы становимся чьей-то игрой большою,

В тайном бешенстве круговерти.

Но и это вздор. Треуголье комнат

Нам вернет объём одиночеств наших.

И сирени трон пятицветьем ляжет

Нам под ноги и ветер войдет в бумагу.

Обруч радуг всех на куски расколот,

Белый цвет, смотри, и черней и краше

И пространство уже нам сплетенье вяжет –

Продолженью строки, наподобие магу.

Тем, кто смог палачу протянуть пожатье

И глаза отвести, когда били душу,

Тем, кто выдал поклон в мизансцене смерти

И наладил жест целовать запястья

Не понять огня и не сбросить платья,

Прокаженного, чей-то запрет нарушив,

Потому так бесстрашно и долго вертит

Ветер розу твою в золотом ненастье.

                2

Старый, отвесный дом.

Дерево стен глухих.

Ржавый сундук – и в нем –

Чей-то забытый стих.

Медленным молоком

В душу начну вливать

Памяти снежный ком

Радостью умирать.

Тающий дня огонь.

В небо смотрю, скользя.

Облачная ладонь

Помнит гранит ферзя.

Солнечный анорак

Прячет седую прядь.

Вывело время знак

Равенства умирать.

Мимо идут часы,

Вне наготы и губ,

Лают чужие псы,

Лай их далек и груб.

Плаванье - кораблю

В водах этих и тех.

Счастье равно нулю,

Круглому, как орех.

Где-то стоят дома,

Сжатые кварцем гор,

Может быть я сама

Поймана и не вор.

Только лететь наверх.

Только рыдать глазам.

Мимо отсутствий тех,

Чьих поднебесий храм.

Глажу тетрадь и мох.

Не опустив ресниц,

Пальцы, застав врасплох,

Трогают секс страниц.

Темя диктует такт.

Морзе - в мозгу планет.

Я совершаю акт,

Как поэту – поэт.

Я совершаю гимн

Всяким, умершим - из,

Вышедшим из глин

И – падающим вниз.

Всем у кого в кольце

Меткою – бирюза,

Свет изнутри в лице

И солена слеза.

Я совершаю путь

Тления – из зол –

Петлей на шее, где в грудь

Пьяной звезды укол.

Следствием из причин,

Я выхожу в блеф,

Женщиной – из мужчин

И сыновьями – из дев.

Я выхожу – как

Рыбы с реки – в реке,

Раскаленный пятак

Зажимая в руке.

Вечной игрой жить,

Тешить богов  сад,

Тайную их нить

Перенося в ад.

В ножнах храня нож

Берега и тепла,

Я понимаю ложь

Комнаты в три угла.

Нежась – постелью – слух

Выключить, сны дробя,

Чтобы в квадратах мух

Вновь обрести себя.

Первый квадрат мал,

Зол лабиринт за ним.

Долго твой дух спал.

Утренним лег дым.

Желтая бязь ив.

Лента ночного шва.

Если воздух жив,

Значит, и я – жива.

Значит, пока стучит

Темя – пульсами ста

Тех, кто в тиши молчит,

Тех, кто лишен рта.

Тех, кто лишен век,

Объема карандаша,

Чей заключен бег

В прошлое – не дыша.

Чей палец не согнут – над

Бумагой и дрожи нет,

Чей счет устремлен назад,

Чьи ласки  - слепой свет.

Во имя всех Вас - жечь

Чернила и ламп угли.

Во имя всех Вас - лечь.

В амбразуры земли.

Поэзии злой венец -

Сквозь траурные фонари.

В дефинитивный конец –

Точку. А, может, три.

                    3

В запотевшие окна размытого сна

День втекает - и кажется мертвенным – ложе.

Золотистою зеленью томит весна

И зеркальное небо на сказку похоже.

Ах, зеленое золото майской росы,

Хрустали хризантем и пронзанье мимозы!

под изгибами нервной, как ток полосы

мы запомнили мир – содроганием позы.

Что нам бледных, телесных одежд череда.

И поступков пустых ежедневное блюдо.

Кто-то спросит – Вы снова отобраны? – Да.

Только родом мы – Из Никуда – в Ниоткуда.

Вновь, лишенные памяти, вышли в игру,

Как неведомых сил запрещенные дети,

Чтобы выпустить птиц и стоять на ветру,

Наблюдая полёт их и взмах на рассвете.

Только где-то в душе, опасенье живёт –

Что не просто пришли мы в нужде катастрофы.

Что страна наша музы и гения ждет

Где-то там далеко наши души и строфы.

И не брошен на ветер ни разум, ни стих

Как молитвы мелодии  - послеобедней,

всё имеет свой смысл, пусть не выявлен штрих,

каждый прочерк пера, каждый выдох последний.

Пусть зеленое золото моет весна.

И, сомкнувшая веки, печаль нас тревожит.

В запотевшие окна размытого сна

День втекает. И кажется – мертвенным ложе.

               4

Предрекая печаль, всё лежу на зернистом  песке.

Состояние рук равносильно дневному балансу.

Чуть намечена жилка зари на небесном виске,

Наподобие старому, всуе забытому, стансу.

Не была на могиле. Венеции мало окрест.

Знаю только, что плавно качается полдень и сухо.

Роза моря, разлада и тонкий, заветренный крест

Тебе вместо дыхания, вместо прозренья и слуха.

А потом тишина, что лежит у тебя на груди

И похожа она на кристаллы моллюсков и мидий.

Что за смертью стоит, что за нею стоит –  впереди-

Ты ведь знаешь уже, друг моих стихотворных  наитий.

Я люблю твои строки и логику – капли в объем –

Наполнение ядом как воздухом – значимость круга.

Состояние творчества и воплощение в нем,

Треуголье твоё и спиральный мой танец испуга.

А затем будет миг – для меня распахнут небеса

Белокрылые кони и резко придержаться вожжи,

И тогда с высоты ляжет взгляд на поля и леса

И тетрадь на песке так и будет лежать, 

Много позже.

                                        апрель  2001 Париж

          *** *** ***

Лиловый дым – мой поезд молчаливый

Несется вдаль, не ведая пути,

Сквозь сочный ливень падающей сливы,

На станцию, которой не найти.

Несутся вдоль домов мазки гуаши,

Цветные пятна тихого жилья,

Куда ложатся все дороги наши,

К какому брегу псевдобытия?

Неровен край кустарниковой чащи,

И близок час волнующей ночи,

Всё говорит о том, что настоящий

Огарок лунной, золотой свечи.

Медовый сумрак вянущей сирени

Наполнил душу медленной тоской.

Кем продиктован текст земных творений

И почему так труден этот путь людской?

Клубы дымов каких-то странных башен

Несутся вдоль кладбищенских оград.

И путь наш вечный долог, строг и страшен.

И нет пути. И нет пути назад.

                   май 2001 поезд Кан – Париж