ЖАННА АСТЕР - ОФИЦИАЛЬНЫЙ САЙТ ПОЭЗИИ
ЖАННА АСТЕР - РУССКИЙ ПОЭТ И ФРАНЦУЗСКАЯ ПЕВИЦА.

 

 

 

Выборка стихов из книги

           

    "Стихи в стол"  

                                                       

 

 

         ПРИСУТСТВИЕ СВЕТА

 

Давно ли, недавно

Очнулась – согрета,

От роду часа нет.

Помню немного – присутствие света,

Свет.

Больно царапал 

Стреноженный ливень,

Тьма волокла прочь

Женщину ту, что рожала в полыни

Дочь.

Губы припали 

К зыби росистой,

Чувства – наперекрест.

Помню на шее тугое монисто

Звезд.

Давно ли, недавно

Очнулась – согрета,

Петля на мертвой луне.

Помню немного – присутствие света –

Вне.

 

                                        апрель 1979 Кенигсберг

 

 

 

     *** *** ***

 

В доме – сонно.

В доме – тонко.

В доме тихом три окна.

Позапрошлая иконка

Да белесая луна.

Ветер шепотом качает.

В кухне тайно – кто о ком.

Пахнет мятою и чаем,

Пахнет белым молоком.

Очень плавно,

Очень желто

Свечи вытекли на стол.

Кто же плакал,

Кто же шел - то

Через серый частокол?

И плетется так негромко

Время – тайной волокна

В этом доме,

Доме тонком – 

В три иконы,

В три окна.

 

                                 сентябрь  1983  Москва

 

 

 

 

 

         ДЕВА И МОРЕ

 

От пустоты уста немеют,

Лачужный зов стучит в висок.

Сквозь пальцы льющийся песок,

Под солнцем выпитым желтеет.

 

И сыплет сам себя опять

В сосуд заката огневого,

А завтра будет снова, снова

Он навсегда себя терять.

 

И Дева встанет в валунах,

Смотря в простуженное море,

И что-то вслух невнятно вторя,

Сойдет в песочный тихий прах.

 

Сольется с тенью бытия,

Одна. Обрывист край и вечен.

У Времени песчинкой млечной

Замрет в провалах забытья.

 

Там смерть, пройдя сквозь страх стучащий,

Войдет в предчувствие небес.

Могильной тенью ляжет лес

И пульс во сне забьется чаще.

 

                                  июль 1984   Кенигсберг

 

 

 

 

           ***  ***  ***

 

В тот день, не вмененный ни в числа, ни в знаки,

Как в ласках у гейши, в плену анаши,

Душа твоя плакала в долгом бараке

Твоей же, твоей же, твоей же души.

 

На пальцах - истраченный пламень рояля –

Ты вспомнишь – распахнутый окнами – страх 

Как в медленных ландышах росы стояли,

А может быть слезы в прикрытых глазах.

 

Ты вспомнишь – у церкви молился калека

И колокол звякал лохмотьями ив.

И полдень – в провалах уснувшего века –

И – наземь летящие ливни олив.

 

И шум говорящей толпы – и ванили 

Базарного плена, что ярок и гол.

И площадь, где ночью кого-то казнили,

А утром в короне вели на престол.

 

И что-то ещё сквозь грехи и столетья

Ты вспомнишь в неверной и хрупкой тиши.

Душа твоя станет спасенною третью

Твоей же, твоей же, твоей же души.

 

                                                     июнь 1988 

 

 

 

        ПОД ПОКРЫВАЛОМ

 

 

Ни в снах, ни в жизни нет мне места

Скорблю у лунного чела.

Наряд немой девицы Весты

В нагую полночь обрела.

 

На небе месяц в черной раме,

Как страж, убитый на пути,

Погас огонь в вечернем храме.

А, может, сердце во плоти.

 

И страж небесный был мне предан

И храм был домом прошлым мне.

И волки вечно шли по следу

И выли долго при луне.

 

И все слова пусты и жалки,

Как целомудрие в чепце,

Под жарким скипетром весталки.

Под покрывалом на лице.

 

                                                    1988

 

 

 

 

 

         ***  ***  ***

 

Сиренью дикою откосы

Горчат, срываясь в сад морской.

И чайки гаснут, как вопросы,

Над звездной, аспидной доской.

 

Желты песчаные отроги.

Янтарной пеной брег изрыт.

О здесь, наверно, жили Боги

С любовью, сложенной навзрыд.

 

И если встать на край обрыва

Глаза закрыв, принять полёт

В момент земного перерыва

Какая тайна снизойдёт?

 

                                                       1989

 

 

          *** *** ***

 

                        Посвящается О.Мандельштаму

 

Когда пронижет звук орех каштана,

И золото уснет в пчелиной пряже,

Горячее дыханье Мандельштама

На стекла карамелевые ляжет.

Откосные на воды сядут птицы

И в сон войдут крахмальностью наряда.

Пусть белый волк и черная синица

Придут и в изголовье сядут рядом.

И заведут прерывистую песню,

Взбивая сливки утренней сирени.

И чем невероятней, тем прелестней

Монашка - вечность встанет на колени.

И каждый раз, смотря на свет вчерашний

Нет-нет да и душа-трусиха спросит:

Как там тебе в безмолвии – не страшно

В бесплотности тебе не сиро, Осип?

 

                                                          1990                         

 

 

 

            К  ДЕМОНУ

 

 

                       …Терзание! Ни берегов, ни вех!

             Да, ибо утверждаю, в счете сбившись

             Что я в тебе утрачиваю всех

             Когда-либо и где-либо не бывших…                                                                                          

                                                      М.Цветаева

 

 

Никчемный дар - держать твоё живу –

В развилочном кресте ночной дороги.

Роняя бред в глубокую траву

О том – тебе - затерянном во многих.

 

О том – живом, неслышащем огня,

Носящем черный звук в крылах тяжелых

О том, совсем не любящем – меня

В тобой сожженных городах и селах.

 

О. я сойду с печального пути!

Блеснув сурьмой на пальце безымянном,

Себя вложив в оправу из плоти,

Как в шестизначный символ Иоанна.

 

Сойду к тебе. В твою глухую темнь.

Зажав в груди догадку как обиду.

Теряя Свет, разложенный на семь

У самых жарких берегов Аида.

 

Мой Демон! Я оставила кресты

У входа в ночь, что немотой повисла.

Чтоб семицветье выпало шестым

Прозреньем, чувством, расстояньем, смыслом.

 

В тебе прощая каждого из ста

За тот один – весь мир остановивший –

Твой поцелуй в отпетые уста

Отлёт души на вздох опередивший.

 

Но поздно. Дух в тебе давно погас

И не в твои я верую тревоги.

Хотя ты Богом явлен столько раз

Тебе не верю я. (Одна  - во многих).

 

                                              1991 Кенигсберг

 

 

 

         *** *** ***                   

 

В межлесьи густом, погребальном

Подлунный собор освещен.

Безлюдно в ночной повивальне

Средь звезд, не рожденных ещё.

Фиалок орнамент стекольный

И башенный прочерк минут.

Я знаю, в глухой колокольне

Шаги на ступенях живут.

Я знаю, там в каменных нишах

Томится непонятый гул

И ветер, сорвавшийся с крыши

Весь воск огнеликий задул.

Всё бредит дождем поминутно

Ночь замерла в окнах, как вор.

И только забытая лютня

Качает – сонатой собор.

 

                                                     1995

 

 

 

 

      *** *** ***

 

Всё было гуще в эту ночь.

Всё было ниже.

Я шла одна.

Я шла по белому Парижу.

Всё было белым. Шаг земной

Под лунной блузой

Тащились крылья за спиной

Никчемным грузом.

А мимо двигались огни,

Одежды, лица.

Никто не видел, как в тени

Замерзла птица.

 

                                               1994

 

 

 

 

           ХОР  КЕРОВИНИ

 

Бушует шторм, дразня и хохоча

Тяжелый альт на сумеречной сини.

Негромкий реквием под слухом Керовини

Пространство режет молнией смерча.

 

И в этих красках ночи, лун и сов

Встают валы стеклянные и меркнут.

Так сверху вниз добычу метит беркут.

Так жжет орган палитрой голосов.

 

Слабеет хор. И в небо взгляд единый

Финал уже, но вдаль манит полёт,

Как человек, который жизнь прервет

Немного не дожив до середины.

                                                               

                                        1994 Нормандия

 

 

         *** *** ***

 

Не будет ничего страшнее 

Угрюмой набожности туч.

И ливня, что как мед тягуч

Сойдет в рассвете вишневея.

 

Сквозь призмы фар, лучей и глаз

Своё получим отраженье.

Как в смерти скрытое движенье

Поймём неведомое в нас.

 

А, может, нелюдим и стар,

Промчится пес – глазастый войлок.

И в руку ляжет мята ёлок

И теплый апельсина шар.

 

И будет свят тот вечный пес,

Гонимый улиц мышеловкой –

Холодный, набожный, неловкий

Как не решаемый вопрос.

 

                                                    1995

 

 

 

   ПЕРСЕФОНА  - АИДУ

 

                   1

 

Тебе – не доставшему угол небес

Неведомый знак высотой распластался.

Я видела сон – заблудившийся Бес

В окно твоё тихо вошёл. И остался.

 

Ты спал. Было тихо. И пахло вином.

Растения дома вбирали прохлады.

Не двигаясь с места, ты спрятался в нем.

В бесовские тайно вошел анфилады.

 

Манило тебя приспусканье плаща,

Ты видел крыла его черные перья.

На стенах столетних проклятьем плюща

Вместилось в тебя роковое доверье.

 

И Бес ликовал, увлекая твой дух,

Он знал, что не видишь ты белое зданье.

Он зрение дал. Даровал тебе слух

Ночи и измены слепое зиянье.

 

А после, когда ты постиг глубину

Законов его подземельных смешений

Любовь свою  - тяжесть отправил ко дну.

И грустно смотрел, не мешая движенью.

 

Отсюда – погас в твоём взоре опал.

Он – светло-коричневый стал онемелым.

Твой Бес безмятежно в ногах твоих спал.

А ты на кровати сидел. Вечерело.

 

                2

 

Безвозвратно, плавно и робко

Под прощальный аккорд звеня,

Твоих снов голубая лодка

Отделяется – от меня.

 

Незаметно – по нити будня.

Между строк бытовых невзгод

От полуночи – до полудня

Удаляешься в свой восход.

 

Неизменно – лучом сарказма,

Лаской бредя, взахлёб браня

Сквозь мечту и рыданий спазмы –

Отделяешься от меня.

 

Неизбежно, как смерть для жизни,

Неустанно, как время течь

С каждым днем больней и капризней

Отвыкаешь от губ и плеч.

 

Поддаваясь великолепью

Оторваться вразрез и всласть

Ответвляешься новой ветвью,

Забывая и ток и страсть.

 

Дорогих объятий минуя

Опустившись в прошедший бред,

Отрекаясь и вновь целуя,

Отсекаешься – в свой рассвет.

 

Можешь плыть – разрубаем сети

От любви только след и лёд.

Птицам в клетках не жить на свете.

Дверь открыта – за ней – полёт.

 

Я ни Федра и ни Энеида

Я сошла в подземелье лун.

Чтоб тебя – моего Аида

Не сорвало с небесных струн.

 

                       3

 

Падение в небо – открытое темя.

Ленивые лилии плавно желты.

От жизни до смерти проложено время

Которому выдался страх высоты.

 

Высокого страх - отчего, если губы

Отчаянно пробуют каплю небес.

Как странны твои прикасанья, как грубы

Лобзания смерти – полуночный Бес.

 

Под ливнем луны ты красив и отчасти

Колышется сердце при вздохе твоём.

От волчьей от вечной непонятой страсти

Рубин небосвода и звёзд окоём.

 

Тебя не боюсь. Ты сидишь полукрыло

На фоне окна в шестимерную ночь.

Быть может, тебя я любила – остыло

Дыханье коней, уносящихся прочь.

 

Распахнуты шторы. Наивны и пошлы

Ласканья теней в гамме призраков тел.

Я помню отрывки из нескольких прошлых

Запутанных жизней. Ты также сидел.

 

Сидел у окна. За окном в полнолунье

Под черными крыльями еле светя

Смотрел, как в ночи превращаюсь в колдунью.

Сидел и смотрел, как качаю дитя.

 

А после ржаные высокие травы

Мне жгли загорелое тело, а ты

Протягивал мне тонкий кубок отравы,

Чтоб я пересилила страх высоты.

 

                       4

 

От пепельных волос прямых и нежных

Дыханье исходило – дух пустыни.

И мыслей, и огней и ласк безбрежных

Твоих высот – вовеки и отныне.

 

Слеза полутекла на флоксы груди.

Желание сжималось взмахом фетра.

Стояли в стороне чужие люди,

Все неподвижные – порывом ветра.

 

Змея ползла зигзагом заговора

Песок коричнев был и солнце встало.

А я одна ждала ночного вора

Подножьем неземного пьедестала.

 

Сплетая руки в дыме трав куренья

Я знала – ты в пути, гонимый всеми.

Эротикой распятого растенья

Сжимая в обруч рук своих колени.

 

Я знаю грани мук, границы пепла

И семикрылье плачущей планеты

Я высотой твоей давно ослепла,

Подземного, пустого лазарета.

 

Запретный шрам на золотом предплечье

Горы Сезам, слезам открытый снизу.

Обряженная в облик человечий

Я вся вошла в предсмертные эскизы.

 

Бреду такой. Вокруг ни зги, ни вдоха

Лишь маскарад людей, их меч прощанья.

Мне плохо без тебя. С тобой мне плохо

Мой черный ангел с белым светом знанья.

 

Вплывет луны овал и око вдовье

Назначит воплощаться круговертью.

Опять войдешь. И сядешь в изголовье.

Агонию чела остудишь смертью.

 

И полетят созвездий коридоры

И анфилады жизней бывших раньше.

В конце тоннеля свет вернет просторы,

В которых нет тебя, любви и фальши.

Мой рок – Аид.

 

                          5

 

Зачем я тебе –

Тихо ходишь за мною,

Молчишь за спиною

В сокрытой мольбе.

За что я тебе?

Сотни прочих нарядней

Клубок ариаднин

Наметят в судьбе.

 

Куда я тебе?

Смертной женщины стоны -

Шипенье Горгоны

И лик голубей.

Когда я тебе?

Если канули фоны

Твоей Персефоны,

Хоть солнце убей

Зачем я тебе –

                      НЕВИДИМОМУ?

 

 

    СЛЕЗАМ  ДАВИДА

 

Вперемежку с землею, что вдох

Задувает в растенья – колышет.

Говорили мне вслед – где твой Бог,

Тот в кого так отчаянно дышишь?

 

-Ты не ходишь по свету – летишь –

И полёт твой глаза ослепляет.

-Посмотри, как пронзительна тишь

И внутри – никого не бывает..

 

Над излучиной белой руки

Что роняет свой жест безвозвратно

Слепнет кружево тайной строки,

Где эротика глаза невнятна.

 

Не затем, где ступает нога –

Голубике раздавленной таять.

Сквозь одежды, раздев до нога,

Будут взоры голодные пялить.

 

Сквозь елейный и грязный ручей

Что подобен гадюке укусу,

Будут требовать - пробы ничьей

Что она и какая по вкусу.

 

А, затем, не дождавшись смотреть,

Обратятся к своим постояльцам.

Перейдут на обычную снедь,

Что приятнее глазу и пальцам.

 

Тихий обморок плеч и крыла

Им закроет соцветия свыше.

Рухнут с неба воды зеркала

Станет - тоньше, прохладней и тише.

 

А затем, мимо тени крыла

Поплывут похоронные – маршем –

Не поняв, неужели была

Эта жизнь скоротечная наша.

 

И, оскалившись, псы подойдут

Чтоб от крыл оторвать напоследок

И нескладно гробы содрогнут,

В чьих объятьях покоится предок.

 

И росой полоснёт синева

Утомленная днем угловатым,

Не забыв, что звонка и жива

Капля неба, зажатая в атом.

 

Что сказать вам – неслышащим суть,

Тем лишенным и слуха и зренья.

Как вам пламень духовный раздуть

В сердцевине распада и тленья?

 

В диких шорах, взирая на мир,

От пустого в коленях дрожанья

Усмехнется умерший сатир

Вашей вечной игре подражанья.

 

А вокруг есть еще небеса

И морей голубые провалы.

-Где твой ангел – жужжала оса

И надгробный пион целовала. 

 

-Где твой Бог – вопрошали вдали.

-Что твой крест в твоей смертной натуре?

Лишь летящие в ночь корабли

Предвещали распятие бури.

 

 Было жарко. Всё плыло рябя.

Пахло сыростью алой с Аида.

Я не Бог. Но я слышу тебя

Моего неземного Давида.

 

                       2

 

Мой Давид, это было давно и не здесь

После гибели Майи, Атланты, Помпеи

В трёх пещерах искали мы воду и есть

В день, когда о тебе вопрошали Зифеи

Полон роз, дикий остров раздаривал дань

Всем, кому не дано возродиться Дедалом

Помнишь – черной скалой  - тихо падала лань

Вниз, туда, где толпа, воспаленная жалом

Возводила мосты – для язычников трон,

И клубился вулкан семицветием магмы

Как был близок закат – как был мозг воспалён

Как смогли мы пройти этой пропастью, как мы?

Устояли – нетронуты бесом в ночи,

Пусть хоть миг, но какой – даже в разных столетьях.

Мой Давид, не рассказывай больше. Молчи.

Мои плечи рубцами останутся, в плетьях.

Вне царей и народов, знамений – знамён

Верой впился в рассвет наш с тобой дирижабль.

Не бывает конца. Не бывает времён.

Только истина есть – это Бог и корабль.

Кто тебе диктовал жить и петь напролёт

Эту вечную веру – генетикой свыше?

Моя жизнь – это твой двадцать первый псалом

Мой Давид, а теперь – полуголосом – тише.

Бог - огромен. Корабль его полон любви

По вселенским волнам он плывет бесконечно.

Мой Давид, доплыви до него, доплыви

И небес молоко расплескается свечно.

И как видно, увы, высока и качель

Что несет в облака всех подобных изгоев.

Как легко и небрежно оплавилась ель

Золотым янтарем Атлантиды и Трои.

Вот тебе мой поклон. Припадаю на век

К твоим древним подножиям строчек и пыли.

Я ведь так же как ты – тоже лишь человек –

Только с большим размахом раздавленных крыльев.

И теперь после стольких расправ надо мной,

В миг, когда я могла донести - дар горенья-

-Где твой Бог – кто-то спросит, шипя за спиной.

Затаённо молчу. Ни к чему объясненья.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Люди – жертвы сует. Суета есть пустырь.

Только маятник – Время стучит это знанье.

Сквозь века проникаю в твой вечный Псалтырь.

А вокруг только Бог и корабль. И зиянье.

 

 

 

 

       КРАЙ   ЛЕЗВИЯ                     

                              Посвящается И.Бродскому

                                                                 

         …Навсегда расстаемся с тобой, дружок.

            Нарисуй на бумаге простой кружок.

            Это буду я: ничего внутри.

            Посмотри на него, и потом сотри.                           

                                                                  И.Б.                                                                                 

                  1

           

Рассекаясь по лезвию переулков,        

Задыхаясь объемами многоточий,

Расплавляясь течением гиацинтов,

Нарушая игру черно-белых пешек,

Шаг за шагом, неясно, светло и гулко

Ухожу золотой анфиладой ночи,

Замирающим – масти икон и инков,

Выпадаю пространством орлов и решек.

 

Тихо. Влажен туман в повороте розы.

Кто предвидит конец стихотворной тайны,

Кто глядит на Восток, усыпив прозренье,

На скрещенье дорог, проходивших рядом.

Время – семя метаморфозы,

Или мысли полет и мотив случайный,

Лишь на миг нам дарует свой слух и зренье,

Лишь на вдох насыщает вином и ядом.

 

По строке твоей резкой и всеобъемной,

По игре твоей величин и качеств,

По веленью твоих - и стиха и прозы,

По желанию – вплыть и войти в провалы,

Твоё небо  навеки– насквозь - огромно,

И живет  оно вне неземных чудачеств,

По законам нездешним  ветров и розы,

В голубое как в сердце вливая алый.

 

Травный мякоть. И снова в зубах осока.

Ноги тонут овалами вод Ла-Манша.

И несет темно-белый песок дрожанье,

Молоко, не разбавленное луною.

Говорить одно, видеть тем же оком,

Никогда не поняв простоты реванша,

Смерти скрытого дна обожанья,

Парашюта крыл и лент за спиною.

 

Ничего, что не встретились, не впервые

Разминуться пришлось зеркалами ливней,

О себе молчу. Разговора вереск

Не обжег ни душу, ни радость встречи.

Верховые судьбы пришли – Вековые,

Положили на кон, как слоновых бивней,

В камень кубков плеснули халву и Херес

В виде шутки, принявший вид человечий.

 

Кто-то шутит всерьез. Чучела печалей

Обращают глазницы в полночный купол.

Удивленным дитя – умирает старец.

Слишком мудрым рождается каждый сотый.

Анаисовый сад зеленит вуали,

Для несчастных детей – поднебесных кукол,

Засыпает апрель, в рот засунув палец,

Каждый живший из нас – шестигранник соты.

 

Плавясь медом, каким – золотым, нетленным,

Обращаясь затем в мумиё – прополис,

Для чего сахар глаза, впитав душою,

Мы подолгу сидим у обрыва смерти?

Мы становимся пищей для пчел вселенной,

Прилетающих в зимний, надземный  полюс,

Мы становимся чьей-то игрой большою,

В тайном бешенстве круговерти.

 

Но и это вздор. Треуголье комнат

Нам вернет объём одиночеств наших.

И сирени трон пятицветьем ляжет

Нам под ноги и ветер войдет в бумагу.

Обруч радуг всех на куски расколот,

Белый цвет, смотри, и черней и краше

И пространство уже нам сплетенье вяжет –

Продолженью строки, наподобие магу.

 

Тем, кто смог палачу протянуть пожатье

И глаза отвести, когда били душу,

Тем, кто выдал поклон в мизансцене смерти

И наладил жест целовать запястья

Не понять огня и не сбросить платья,

Прокаженного, чей-то запрет нарушив,

Потому так бесстрашно и долго вертит

Ветер розу твою в золотом ненастье.

 

                2

 

Старый, отвесный дом.

Дерево стен глухих.

Ржавый сундук – и в нем –

Чей-то забытый стих.

 

Медленным молоком

В душу начну вливать

Памяти снежный ком

Радостью умирать.

 

Тающий дня огонь.

В небо смотрю, скользя.

Облачная ладонь

Помнит гранит ферзя.

 

Солнечный анорак

Прячет седую прядь.

Вывело время знак

Равенства умирать.

 

Мимо идут часы,

Вне наготы и губ,

Лают чужие псы,

Лай их далек и груб.

 

Плаванье - кораблю

В водах этих и тех.

Счастье равно нулю,

Круглому, как орех.

 

Где-то стоят дома,

Сжатые кварцем гор,

Может быть я сама

Поймана и не вор.

 

Только лететь наверх.

Только рыдать глазам.

Мимо отсутствий тех,

Чьих поднебесий храм.

 

Глажу тетрадь и мох.

Не опустив ресниц,

Пальцы, застав врасплох,

Трогают секс страниц.

 

Темя диктует такт.

Морзе - в мозгу планет.

Я совершаю акт,

Как поэту – поэт.

 

Я совершаю гимн

Всяким, умершим - из,

Вышедшим из глин

И – падающим вниз.

 

Всем у кого в кольце

Меткою – бирюза,

Свет изнутри в лице

И солена слеза.

 

Я совершаю путь

Тления – из зол –

Петлей на шее, где в грудь

Пьяной звезды укол.

 

Следствием из причин,

Я выхожу в блеф,

Женщиной – из мужчин

И сыновьями – из дев.

 

Я выхожу – как

Рыбы с реки – в реке,

Раскаленный пятак

Зажимая в руке.

 

Вечной игрой жить,

Тешить богов  сад,

Тайную их нить

Перенося в ад.

 

В ножнах храня нож

Берега и тепла,

Я понимаю ложь

Комнаты в три угла.

 

Нежась – постелью – слух

Выключить, сны дробя,

Чтобы в квадратах мух

Вновь обрести себя.

 

Первый квадрат мал,

Зол лабиринт за ним.

Долго твой дух спал.

Утренним лег дым.

 

Желтая бязь ив.

Лента ночного шва.

Если воздух жив,

Значит, и я – жива.

 

Значит, пока стучит

Темя – пульсами ста

Тех, кто в тиши молчит,

Тех, кто лишен рта.

 

Тех, кто лишен век,

Объема карандаша,

Чей заключен бег

В прошлое – не дыша.

 

Чей палец не согнут – над

Бумагой и дрожи нет,

Чей счет устремлен назад,

Чьи ласки  - слепой свет.

 

Во имя всех Вас - жечь

Чернила и ламп угли.

Во имя всех Вас - лечь.

В амбразуры земли.

 

Поэзии злой венец -

Сквозь траурные фонари.

В дефинитивный конец –

Точку. А, может, три.

 

                    3

 

В запотевшие окна размытого сна

День втекает - и кажется мертвенным – ложе.

Золотистою зеленью томит весна

И зеркальное небо на сказку похоже.

 

Ах, зеленое золото майской росы,

Хрустали хризантем и пронзанье мимозы!

под изгибами нервной, как ток полосы

мы запомнили мир – содроганием позы.

 

Что нам бледных, телесных одежд череда.

И поступков пустых ежедневное блюдо.

Кто-то спросит – Вы снова отобраны? – Да.

Только родом мы – Из Никуда – в Ниоткуда.

 

Вновь, лишенные памяти, вышли в игру,

Как неведомых сил запрещенные дети,

Чтобы выпустить птиц и стоять на ветру,

Наблюдая полёт их и взмах на рассвете.

 

Только где-то в душе, опасенье живёт –

Что не просто пришли мы в нужде катастрофы.

Что страна наша музы и гения ждет

Где-то там далеко наши души и строфы.

 

И не брошен на ветер ни разум, ни стих

Как молитвы мелодии  - послеобедней,

всё имеет свой смысл, пусть не выявлен штрих,

каждый прочерк пера, каждый выдох последний.

 

Пусть зеленое золото моет весна.

И, сомкнувшая веки, печаль нас тревожит.

В запотевшие окна размытого сна

День втекает. И кажется – мертвенным ложе.

 

               4

 

Предрекая печаль, всё лежу на зернистом  песке.

Состояние рук равносильно дневному балансу.

Чуть намечена жилка зари на небесном виске,

Наподобие старому, всуе забытому, стансу.

 

Не была на могиле. Венеции мало окрест.

Знаю только, что плавно качается полдень и сухо.

Роза моря, разлада и тонкий, заветренный крест

Тебе вместо дыхания, вместо прозренья и слуха.

 

А потом тишина, что лежит у тебя на груди

И похожа она на кристаллы моллюсков и мидий.

Что за смертью стоит, что за нею стоит –  впереди-

Ты ведь знаешь уже, друг моих стихотворных  наитий.

 

Я люблю твои строки и логику – капли в объем –

Наполнение ядом как воздухом – значимость круга.

Состояние творчества и воплощение в нем,

Треуголье твоё и спиральный мой танец испуга.

 

А затем будет миг – для меня распахнут небеса

Белокрылые кони и резко придержаться вожжи,

И тогда с высоты ляжет взгляд на поля и леса

И тетрадь на песке так и будет лежать, 

Много позже.

 

                                        апрель  2001 Париж

 

 

          *** *** ***

 

Лиловый дым – мой поезд молчаливый

Несется вдаль, не ведая пути,

Сквозь сочный ливень падающей сливы,

На станцию, которой не найти.

 

Несутся вдоль домов мазки гуаши,

Цветные пятна тихого жилья,

Куда ложатся все дороги наши,

К какому брегу псевдобытия?

 

Неровен край кустарниковой чащи,

И близок час волнующей ночи,

Всё говорит о том, что настоящий

Огарок лунной, золотой свечи.

 

Медовый сумрак вянущей сирени

Наполнил душу медленной тоской.

Кем продиктован текст земных творений

И почему так труден этот путь людской?

 

Клубы дымов каких-то странных башен

Несутся вдоль кладбищенских оград.

И путь наш вечный долог, строг и страшен.

И нет пути. И нет пути назад.

 

                   май 2001 поезд Кан – Париж